Чумак резко перебил, почти выкрикнул, наклоняясь к Сергею:

- Ты убил мою дочь!

Мгновение звенящей тишины - и непрошеный, судорожный как всхлип короткий смех вырвался у Сергея. Он тут же зажал рот ладонью, несколько раз тряхнул головой, будто пытаясь разорвать сновидение, и ответил, ясно глядя в глаза:

- Да вы что, Афанасий Михайлович? У меня самого дочка! Что за шутки...

Но Чумак, похоже, не шутил. Если выражение его лица хоть что-то, кроме игры, означало, то был он строг и скорбен. Покачав головой, он произнес:

- Ты убил ее. Она скончалась на рассвете, в такой же час, за неделю до своего девятилетия...

"Он что, ума тронулся?" - спросил себя Острожко, и вдруг будто начал прозревать... И слова, и поведение, все эти неожиданные перемены в Чумаке укладывались в схему, в картину душевной болезни. В то, что мог себе представить Сергей - не врач и вообще человек достаточно далекий от медицины.

Что сия догадка изменяла в ситуации, Острожко еще не знал, и сказал только:

- Да вы с ума сошли, Афанасий Михайлович, - я же...

- Сошел с ума? - с живостью перебил его Чумак. - Это было бы выходом. Лучшим выходом. Выпасть из ежечасного сознания, ежечасной муки - когда не можешь даже позволить себе уйти из жизни...

Такая тоска и боль исказили черты Афанасия Михайловича, что Сергею стало стыдно за свое предположение - и одновременно отодвинулось предчувствие опасности. И не как неправедно обвиненный, не как должностное лицо, вынужденное серьезно нарушать инструкции из-за самого факта пребывания Чумака на Центральной, а просто по-человечески Острожко сказал:

- Конечно, большое несчастье; но может быть, со временем все уляжется...

- Со временем все мы уляжемся, - мгновенно отозвался дядько Панас, жена и месяца не выдержала, руки на себя наложила, а мне вот седьмой год...

И тут Сергей как в озарении вспомнил с непреложной ясностью, что это была за история. Все так: и девочка умерла накануне своего девятилетия, и мать вскоре покончила с собою, и это была семья одного из операторов стеллатора.