Талиесин был уверен, что никто из них и слыхом не слыхивал о носовых платках, и это расстраивало его не меньше, чем тяжкая мысль о разлуке с Ойлой.

Сунув руку за пазуху, виконт вытащил из кармана медальон, изготовленный неким ювелиром как раз накануне катастрофы. Раскрыв безделушку, можно было увидеть внутри портрет прекрасной фемины. Сотворил его с большим искусством придворный художник, не погнушавшийся взять с Талиесина целый кошель с золотыми монетами.

«Скопидом! Скотина неумытая! А еще клялся, что живет исключительно Музой своей…»

Зато Ойла была словно живая. Разглядывая ее, Талиесин почувствовал, как его глаза увлажняются, а в носу пощипывает.

Образ возлюбленной, что так бесцеремонно брошена судьбой в объятия этого косоглазого негодяя, был единственной ниточкой, что связывала Талиесина с его родиной. Со всем, что он знал, любил или полюбить собирался.

Светочем во тьме варварской стал портретик девушки, и хранить его виконт поклялся себе во что бы то ни стало.

Судьба жестока, но иногда все-таки дает шанс. И, вероятно, когда-нибудь мечта Талиесина осуществится – и они снова будут вместе…

Порыв ветра вырвал из руки виконта кружевную салфетку. Она отлетела на несколько шагов, упала в траву, а потом закувыркалась дальше.

Талиесин проводил ее тоскливым взглядом и откусил кусочек холодной цыплячьей ножки.

Нет, пища определенно не имела вкуса. Как папье-маше. И вино кончается. И другие запасы, невзирая на экономию, уменьшались с катастрофической быстротой.

Виконт бережно спрятал медальон во внутренний карман бархатного сюртука с галунами.

Тучи сгустились над долиной, намекая на скорые осадки, но посол продолжал завтракать. Назло всему. Игнорируя явное усиление ветра и замерзший нос, Талиесин стремился показать, что ничто не способно испортить его реноме.