- А где же остальные? Неужели опаздывают? Водка-то небось скисает! Это был ветеран МВД, отставной полковник Ромов по прозвищу Наполеон, которое относилось не к внешности или чертам характера, а к излюбленной истории о том, как в сорок седьмом году он чуть не насмерть отравился пирожным, съеденным в буфете наркомата. Наверное, отравление и впрямь было сильным, раз происшествие так врезалось в память. К тому же оно дало побочный эффект: заядлый курильщик Ромов на всю жизнь получил отвращение к табаку. "Ты бы запатентовал этот способ и лечил от курения, стал бы миллионером", - подначивал Викентьев, когда Наполеон с увлечением в очередной раз начинал про присыпанное подрумяненными крошками пирожное, которое он съел почти через силу, можно сказать, из жадности. Но перебить мысль рассказчика удавалось редко и только одним способом - надо было спросить: "А что, в буфете в те годы пирожные продавались?" Тогда Наполеон входил в раж: "Все там было - и икра, и крабы, и водка, и коньячок... Хочешь - прими сто пятьдесят в обед, или звание обмой, или приехал кто с периферии - пожалуйста! Но пьяных не было! И дисциплина - с нынешней не сравнить..." - А как с нарушениями соцзаконности? - подмигивал Викентьев, и благодушно-ностальгическое настроение Ромова исчезало без следа. - Не было никаких нарушений, - побагровев, кричал он, яростно грозя пальцем, - сейчас у вас нарушений в сто раз больше! На улицу не выйдешь! Впрочем, в последние годы, когда волна разоблачений захлестнула страницы газет и журналов, Наполеон старался обходить острые темы и не принимал участия в подобных разговорах. Только пару раз сорвался: зашел с газетой, шмякнул ею по столу и пустил непечатную тираду. - Вот она, ваша законность, почитайте! Завезли на элеватор элитное зерно, зараженное долгоносиком, и весь урожай псу под хвост! Разве это не вредительство?! А директору выговор за халатность! - Он махнул рукой и, ругаясь самыми черными словами, чего обычно за ним не водилось, вышел из кабинета, громко хлопнув дверью.