– Я бы не хотел быть бестактным, Антон, – Кондор его не слушал, – как из-за этой шеи, – он хмыкнул. – И все дорогое мы обязаны оставлять на Земле. Особенно, если то, что ты говоришь об этом Рэба – я правильно выговариваю? – и его коготке… – Он помолчал и показал, как коготком можно достать сердце.

– Я понимаю, – сказал Румата.

Летательный аппарат закрылся яркой пеленой света, сильно чмокнуло, как выстрелило, – он вырвался из болота и с легким гудением пошел вверх, превращаясь в звезду.

Захрипел и забил копытами жеребец. Присоединился еще звук. Это закричал Кабани. Он лежал неподалеку от Руматы на земле, мокрый, закрыв голову руками. На секунду поднял страшное синее лицо и опять спрятал его за локтями. Румата взял бронзовый стул дона Гуга, его же берет. Волоча стул по грязи, пошел к неподвижному Кабани, который не то плакал, не то дрожал, и сильно и безжалостно ткнул его арбалетной стрелой в ляжку. Положил рядом на землю берет и повернул голову Кабани наверх. Тот всхлипнул и заснул мгновенно.

– Огни. Огни… – сказал он уже во сне, – нестерпимо, – и опять улыбнулся необыкновенной и мягкой, почти детской улыбкой. На синем заплывшем с подбитым глазом лице.

Было тихо и необыкновенно грустно. Румата причмокнул и вдруг повторил жест дона Кондора, ткнув себя в сердце большим пальцем боевой перчатки.

Ночь уходила. К проливам тянулись крупные жирные птицы. С окнами и дверьми, закрытыми тяжелыми в железных болтах ставнями, источая зловоние даже в прохладную ночь, Арканар и в эти часы жил своей жизнью. Возникла и исчезла тень человека: кто, зачем?

Румата ехал медленно, бросив повод. Жеребец то шлепал по грязи и глине, то выходил на редкие участки когда-то мощеной мостовой, и тогда копыта начинали цокать. Развилка улицы утыкалась в порт. Между дорогами торчала виселица с помостом, одна петля была занята, две приглашающе свободны. Колченогий полуголый раб со смоляным знаком между лопаток и в деревянной колодке поливал головы повешенных из большого черпака на длинной ручке. За ним ходила женщина. За женщиной ходил ребенок. За ребенком щенок принюхивался к запаху чешуи.