– Воняет, – согласился толстяк с белым животом. Звали его Кабани. – Но, если вы ткнете меня мечом в живот, благородный дон, завоняет еще больше – там такое… Какой сегодня день?

– Канун Каты Праведного, – сказал Румата.

– А почему нет солнца?

– Потому что ночь…

– Опять ночь, – с тоской сказал отец Кабани и стал смотреть на копыта лошади Руматы.

– Ящик, – зачем-то сказал он.

Румата засвистел, слез с лошади, сбросил пояс с мечами и арбалетом, пошевелил ногой костер и выволок из него тяжелую головню. Сзади, отдуваясь, тащился Кабани, повторяя все его движения.

– Ящик, – рявкнул опять Кабани и погрозил кому-то в черное небо пальцем. – На самом деле кто-то уже все выдумал, сложил в ящик, провертел дыру и ушел, – он помолчал, задумавшись, – ушел спать… Проходит мимо отец Кабани, закрывает глаза, сует руку в дыру, – Кабани посмотрел на свою руку, – х-хвать – мясокрутка для производства нежного фарша, хвать – горючая вода для произведения веселых фокусов… А она, понимаете, пьется… И пью. Опух весь, падаю все время. А мясокрутку дон Рэба забрал – государственных преступников… – Кабани показал, как прокручивают в мясорубке пальцы. – Сколько я на коленях простоял – не отдал.

Некоторое время Румата, посвистывая, смотрел на него, втягивая носом воздух.

– Синий стал, а? – робея, сказал Кабани.

Румата потянулся и пошел в кладовку. Там, между огромными кучами гнилой брюквы, поблескивал глиняными трубками громоздкий спиртогонный аппарат, удивительное творение средневекового гения. Румата поднял ногу в тяжелом сапоге и ударил шпорой по глиняным сочленениям, потом –обуглившимся бревном. Аппарат развалился и выплескивал из себя бурую зловонную жидкость, издавая при этом странное, почти органное звучание.

– Бей, – ревел Кабани, запуская в истерзанные детали гнилой брюквой, – гиена он…

Румата взял ведро с жидкостью, аккуратно слил ее в крысиную нору и, пока Кабани вертелся на четвереньках, ткнул его в зад арбалетной стрелой.