- Тридцать восемь?

- Я сказал - четыреста тридцать восемь.

Конечно, сумасшедший.

- Родились в тысяча девятьсот седьмом году? - спросил я.

- В тысяча пятьсот седьмом, - поправил капрал Куку, поглаживая шрам на голове. И продолжал почти мечтательно (речь его выдавала беспросветную тупость, низменную хитрость, тревогу, подозрительность и гнусный расчет. В полутьме капрал Куку поглядывал на меня алчным, оценивающим взглядом и ощупывал пуговицы па гимнастерке, словно проверяя, надежно ли укрыты от нескромных взоров его драгоценные шрамы): - Вот послушайте, - неторопливо говорил он, - я вам только чуть намекну. Ведь одни намеки вам не продать, верно? Вы we газетчик. Вы, конечно, мигом смекнете, что к чему и что вам от этого очистится, да ведь я все сразу и не выложу, так что надеяться вам не на что. А мне хоть гром греми, надо снова приняться за работу, ясно? И мне нужна монета.

- На розы, кур, пчел и скипидар? - спросил я.

Он на секунду замялся, погладил голову и сказал:

- Ну... В общем да.

- Вас беспокоит этот шрам?

- Только ежели выпью.

- А как вы его заполучили?

- В битве при Турине.

- Не знаю такой битвы. Когда она была?

- Как это когда? Та самая битва при Турине.

- Значит, вас ранили в той самой битве при Тупгтпе, да? А когда она была?

- В тысяча пятьсот тридцать шестом или тридцать седьмом. Король Франсуа послал нас против маркиза де Гас. Враг стоял насмерть, но мы прорвались. Вот тут-то я в первый раз понюхал пороху.

- Так вы там были, капрал?

- Ясно, был. Только тогда я не был капралом и звали меня не Куку, а Лекокю. А настоящее мое имя - Лекок. Я родом из Ивето. Там я работал у одного, его звали Николя, он торговал полотном... Такой был... - И минуты две или три капрал в самых крепких выражениях излагал мне все, что думал о Николя. Потом, поостыв немного, продолжал: - Короче говоря, Дениза сбежала, и все ребятишки в городе стали распевать: "Лекок, Лекок, Лекокю, Лскокю..." Ну, я убрался оттуда ко всем чертям и пошел в армию...