— Значит, сегодня, — проговорила ведьмачка, не слезая с лошади. — Сегодня, Геральт.
— Сегодня, — подтвердил он, откинувшись к стене.
— Я рада, — неуверенно сказала она. — Думаю… Нет, уверена, что вы будете счастливы, и рада этому…
— Слезь, Цири. Поговорим.
Девушка покачала головой, отбросила волосы назад, за ухо. На мгновение мелькнул большой, некрасивый шрам на щеке — память о тех страшных днях. Цири отрастила волосы до плеч и зачесывала их так, чтобы скрыть шрам, но порой забывала об этом.
— Уезжаю, Геральт, — сказала она. — Сразу после торжеств.
— Слезь, Цири.
Ведьмачка спрыгнула с седла, присела рядом. Геральт обнял ее. Цири прижалась к его плечу головой.
— Уезжаю.
Он молчал. Слова так и просились на язык, но не было среди тех слов ни одного, которое он мог бы считать подходящим. Нужным. И он молчал.
— Я знаю, о чем ты думаешь, — медленно сказала Цири. — Ты думаешь, что я убегаю. Ты прав.
Он молчал. Он знал.
— Наконец-то, после стольких лет, вы вместе, Йен и ты… Вы заслужили счастье и покой. Дом. Но меня это пугает. Поэтому я… убегаю.
Он молчал. Он думал о том, сколько раз убегал сам.
— Отправляюсь сразу после торжеств, — повторила Цири. — Хочу снова видеть звезды над большаком, хочу насвистывать среди ночи баллады Лютика и жажду борьбы и пляски с мечом, жажду риска, жажду наслаждения, которое дает победа. И жажду одиночества. Ты меня понимаешь?
— Конечно, понимаю, Цири. Ты — моя дочь, ты — ведьмачка. Ты поступишь так, как должна поступить. Но одно я обязан тебе сказать. Одно. Ты не убежишь, хоть все время будешь убегать.
— Знаю. — Она прижалась крепче. — Я все еще надеюсь, что когда-нибудь… Если я подожду, если наберусь терпения, то и для меня когда-нибудь настанет такой прекрасный день… Такой прекрасный день… Хотя…
— Что, Цири?
— Я никогда не была красивой.