Лев Толстой сказал: "Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастна по-своему". Перефразируя, можно сказать, что все нормальные люди похожи друг на друга, каждый чудак чудит по-своему. Чудаки бесконечно разнообразны, ибо все они - отклонение. На каждую норму отклонений множество. Чудаки - словно волосы, вставшие дыбом: каждый торчит не туда, но все вместе они создают пышную прическу. Без чудаков жизнь выглядела бы лысоватой, по меньшей мере - прилизанной.
И вот из великого многообразия чудаков я присмотрел довольно обыденного: ребенка, который сам себя занимает, не скучает в одиночестве, в собственной голове находит темы для игр. Изредка среди таких попадаются будущие математики, очень редко - гениальные математики, вроде Ландау, забавляющиеся в четырехлетнем возрасте складыванием чисел на песке. Гораздо чаще встречаются болезненные дети, слишком слабые, чтобы играть со сверстниками. Но мой герой не был хилым ребенком, ничего страшнее кори не перенес. Я помню его отлично: краснощекий, горластый, обожатель хлеба с маслом и пшенной каши (еще бы он привередничал, растущий в голодные годы), этакий топотун в вельветовых штанишках цвета пыли и со спущенными чулками. Чулки были спущены потому, что подвязки он не умел застегивать как следует. И шнурки на ботинках завязывать не научился... а рисовать умел. И рисовал только лошадей, и обязательно начиная с заднего копыта. Взрослых это удивляло чрезвычайно, но малыш был по-своему логичен. Почему начинать с копыта? Потому что лошадь стоит на земле. Почему с заднего? Потому что может стоять дыбом. Подвешивать лошадь за голову, как это делают взрослые, просто неудобно.