- Давай сначала! И поразборчивей толкуй!

Буба налился кровью, стал багровым и страшным - вот-вот не то лопнет, не то всех перекалечит. Нервишки у него были расшатаны еще с тех пор. Хотя и подлечился здесь немного, без ширева-то. Ведь загибался двадцать лет назад, до последней стадии дошел. Его когда перешвыривали, так и думали: подохнет здесь, точно, подохнет. И он сам так думал. Но оклемался, за год всего-навсего, выправился. И еще пять лет ходил, не мог поверить, что без ширевз его ноги носят.

Возврату из зоны назад нет, это и Чокнутый знал. Потому не просился назад, чего возникать попусту! От этих рож его поначалу тошнило. Он их за галлюцинации принимал, за продолжение своего горячечного бреда. А потом привык, ко всему привыкнуть можно. Особенно тут.

- Последний раз объясняю, - проговорил он надтреснуто, пытаясь взять себя в руки. - Эта тварюга горбатая, что по пустырям ошивалась да стекляшки кокала с малышней нашей, десяток туристов за раз угробила! Там, в развалинах! Просекли момент?!

- Я пошел прятаться, - сказал Доходяга Трезвяк и встал.

Бегемот Коко преградил ему путь.

- Ну уж нет, братишка. Тебя в совет выбрали, так советуйся давай, а то я те харю-то набью сейчас, при людях, избранничек хренов!

- Ты мене не трожь, сука! - вскочил инвалид Хреноредьев.

Бегемот дал ему щелчка, и инвалид опустился на свое место.

- Извиняюсь, стало быть, - поправился все же Коко, - не хренов, а херов! Суть не меняется!

- То-то! - тявкнул Хреноредьев. Он был удовлетворен.

Трезвяк понял - не выбраться.

- Так вот, дорогие посельчане, - продолжил Чокнутый, они из своих пушек нас всех как солому пережгут. И на развод не оставят! За каждого ихнего по тыще наших ухлопают! И все равно ведь найдут, ясно, оболтусы?!

- Больно едрено! - вставил Хреноредьев. - В одночасье не скумекаешь, кочерыжь тя через полено!

Буба вспрыгнул на стол, топнул сапогом, что было мочи, потом еще раз - пяток он не жалел.