И ударил чужака.

Первый удар. По голове. Сбить его на землю. Ударил так сильно, что топор расщепил нижнюю челюсть. Кость, с прекрасными белыми зубами, шлепнулась на землю.

Второй удар. В середину спины, когда он падает. Перерубить спинной мозг. Руки могут дергаться, голова ворочаться, но с бездействующими ногами ему не уйти.

Третий удар. Четвертый. Пятый. По лежащему телу. По груди, животу, паху. Раскроить грудную клетку, как кочан капусты. Взрезать живот, чтобы выпустить внутренности. Кровавые змеи расползаются по всему полу. Посмотрим, как они расползутся. А они расползутся!

Отлично. Как он это воспринял? Наверное, кричал. Наверное, пытался убежать. Или уже знал, что я буду делать? И просто стоял, ожидая, пока в него вонзится топор?

Не знаю. На меня что-то временами находит. Потом — только отдельные образы, как стоп-кадры в кино: торчащие из мяса ребра и, конечно, кровь, много крови, заливающей дорожку.

Чужак лежит мертвым у моих ног, а я кричу что-то, бросаю слова в тупые каменные лица мужчин и женщин.

— Вы же знали, мать вашу! Знали, что он не один из нас. Почему не убили? Почему ждали, пока это сделаю я? Почему я должен делать за вас эту мерзкую, вонючую работу?

Когда девять месяцев назад я впервые появился в Салливане, кто-то дал мне шоколадный кекс. Я был так голоден, что сказал, будто шоколадный кекс мое любимое лакомство. Своего рода код, которым вы пользуетесь, когда хотите получить добавку. Накорми они меня дерьмом, я бы и его назвал любимым блюдом. Настолько мне хотелось есть.

Потом, позже, я сидел на скамейке, с которой открывался вид на озеро. Мастер и миссис Ангстрем принесли мне шоколадный кекс. Они ничего не сказали. Просто поставили тарелочку. И тихо, почти крадучись, как будто оставляя спящего младенца, ушли.

Шоколадный кекс. Вообще-то я не большой любитель шоколадных кексов. Съесть этот лоснящийся на солнце кусок было для меня примерно равнозначно тому, чтобы расправить перышки крыльев и подняться в небо.