Члены экипажа разбились на группы, перешептываясь, жестикулируя и ругаясь. Обрывки разговоров долетали до ушей доктора, пока он шел по коридору. Голоса людей звучали негодующе.

— Изо всех подлостей — эта самая гнусная,

— Не думаю, чтобы тот, кто взял эти деньги, их вернул!

— Что скажет Скотти, как ты думаешь?

— Не знаю, но Дон был приятелем Скотти. И Скотти не понравится тот, кто взял деньги. А ты его знаешь.

Кроуфорд заметил Роджера Вескотта, пробирающегося сквозь толпу, с белым как полотно лицом. Это была единственная вещь, которую он мог сделать, повторил он себе в тысячный раз, он должен был это сделать, как врач, как человек. Но капитан, конечно, прав, это жестоко.

В его мозгу в беспорядке прокручивались отдельные картинки — словно побитое лицо Вескотта, разгоряченные лица членов экипажа, ярость Скотти, страх и сомнения капитана. Если бы только он мог сказать им, почему он это делает, с чем они столкнулись, если бы он мог разделить со всеми эту тяжесть каким-то образом… но вся она легла целиком на его плечи. Он обдумал ситуацию еще раз. Это была единственная возможность, если он прав, если Вескотт — чужак, ненавистная имитация человека, лежащего мертвым в песках Венеры.

Но если он был неправ, то Роджеру Вескотту никогда не избавиться от этой отметины, он будет нести ее до конца своих дней.

Он не может ошибаться! Доктор посмотрел на настенный хронометр, просчитывая оставшиеся до приземления дни, — и принял решение.

Он пошел назад по направлению к лазарету со сжатыми до белизны кулаками, завернул в лабораторию, закрыл за собой люк и начал искать на полках с реагентами маленькую бутылочку с белым порошком. Наконец он нашел и положил ее в карман, тяжело дыша. «Господи, не дай мне ошибиться», — бормотал он — «пожалуйста, ну, пожалуйста…»