Глория. Что?

Франкенштейн. Получи расчет и убирайся.

Глория. Мы с миссис Сильвией большие друзья.

Франкенштейн. Можешь потом черкнуть ей пару строк.

Глория. Кроме меня у нее никого нет.

Франкенштейн. Хороша подруга! Ты же только что желала ей смерти.

Глория. Да, я просила — из сострадания.

Франкенштейн. Ты знаешь, что существует рай? Хочешь отправить ее туда?

Глория. Я знаю, что существует ад. Я видела его. Он здесь. Его создали вы.

Франкенштейн. (удивленно молчит, но потом продолжает). О, господи! Что иногда говорят люди.

Глория. Я говорю от имени тех, кто ее любит.

Франкенштейн. Любит?

Глория. Вам не понять, что это такое.

Франкенштейн. Любовь?.. (Задумчиво в сторону). Есть ли у меня жена? Нет. Любовница? Нет. За свою жизнь я любил только двух женщин — мою мать и ее. Спасти мать я не смог. Я только что окончил медицинский колледж, когда она заболела раком. «Ну что, медицинское светило из Гельдерберга, — сказал я самому себе, — покажи, на что ты способен, и спаси свою мать». Все кругом твердили, что ей невозможно помочь. Тогда я сказал: «Черта с два, что-то необходимо сделать». В конце концов все решили, что я сошел с ума, и упрятали меня в сумасшедший дом. Когда я оттуда вышел, ее уже не было в живых. Они оказались правы… по-своему. Но эти горе-специалисты не знали, на какие чудеса способны современные машины; я тоже тогда не знал, но я обязан был узнать. Вот почему я поступил в Массачусетский технологический институт и в течение шести лет изо дня в день изучал машиностроение, электротехнику и химическую технологию. Я спал на чердаках, ел черствый хлеб, годный разве лишь для крыс. Когда я окончил институт, я снова сказал самому себе: «Теперь, доктор Франкенштейн, ты самый молодой врач на свете, который знает, как надо лечить в двадцатом веке».