Кара пару раз выплюнула огненные струи, освобождаясь от лишнего жара, затем вспыхнула ярко, ее лицо исчезло, остался только световой сгусток. Огненным дымком он полился в горло Грэма, подсвечивая его тело изнутри. Под светящимся Грэмом немедленно начал таять снег. Захария утоптал немного сугроб, снял мечи, положил их рядом, чтобы были под рукой, и сел, прислонившись спиной к гладкому стволу дерева. Ствол был настолько холодным, что его леденящее прикосновение ощущалось так явно, будто одежды не было вовсе.

– Не спать, – беззвучно приказывал он сам себе, – нельзя спать… спать нельзя…

Но приятная теплая дрема так сладко убаюкивала, что сопротивляться ей не было ни сил, ни желания.

* * *

Ужин удался на славу, новые повара расстарались. Но даже прекрасно приготовленные блюда не улучшили подавленного настроения Титруса. Вроде бы всё, что сказал Апрель, было верным и вполне оправдывало его чудовищный поступок в Сенате, но на душе все равно было гадко. Если можно лгать в Сенате, значит можно все – а это путь к краху…

– Прекрасно, – Апрель допил вино и отставил кубок, – просто превосходно. Ты не обидишься, если я тебя оставлю?

Титрус отрицательно качнул головой.

– Хорошего тебе вечера, – улыбнулся на прощание Апрель, будто бы не замечая сумрачного вида Титруса.

* * *

Сквозь завораживающую дрему, Захария почувствовал гнилой запах чьего-то тяжелого хриплого дыхания, но он не мог пошевелиться, не мог даже открыть глаза. Будто сквозь многочисленные слои плотной ткани он слышал, как некто топчется рядом. Затем на него навалилась тьма, теплая тяжкая тьма.

* * *

Придя к себе, Апрель первым делом избавился от неудобных сенатских одежд, переоделся и сразу же отправился в потайные комнаты. Не глядя коснулся выемки на раме, едва дождался, пока приоткроется небольшая щель, и протиснулся внутрь, обуреваемый страстным желанием поскорее добраться до зеркал. Он был уверен, что на этот раз все обязательно получится.