— Вы были оглушены, — сказал Боссерт. — Вас оглушил первый удар.

— Она была зеленая, — сказал я.

— Шаровые разряды часто бывают зеленые.

— Но не простые молнии.

— Причуда атмосферы. — Эд повернулся к Джиму: — Дайте ему что-нибудь и отправьте домой.

Боссерт кивнул и поднялся, но я сказал:

— Нет, я еще должен написать о докторе для завтрашней газеты. Пока.

Разговаривать мне больше не хотелось. Я вышел, сел в машину и поехал в город. Я остановился у магазина и купил еще бутылку, чтобы скоротать ночь. При этом меня не покидало ощущение чего-то холодного и враждебного, и я думал о зеленой беззвучной молнии, и о мелких деталях, не имеющих отношения к телевизору, и о серьезном умном детском личике, которое было не совсем похоже на лицо взрослого мужчины. Человека из Грилианну.

Я приехал к себе, в старый дом, где теперь не живет никто, кроме меня. Я написал некролог о докторе, а когда закончил, было темно и бутылка почти опустела. Я улегся спать.

Мне приснилось, будто доктор Каллендер позвонил мне и сказал:

— Я нашел его, но ты не спеши.

Я сказал:

— Но ведь ты же умер. Не звони мне, доктор, пожалуйста, не звони.

Телефон все звонил и звонил, и через некоторое время я наполовину проснулся и понял, что звонит он на самом деле. Было без одиннадцати минут три.

Звонил Эд Беттс.

— В больнице пожар, Хэнк. Я подумал, что тебе надо знать. Южное крыло. Приезжай.

Он повесил трубку, а я начал натягивать одежду на свинцовый манекен, который был мною. Южное крыло. Это там, где рентген. Это там, где лежат снимки внутренних органов мальчика.

«Любопытное совпадение», — подумал я.

Я ехал вслед за воем сирены на Козий Холм сквозь ясную прохладную ночь. Половинка луны светила серебром на хребты, а Олений Рог стоял спокойный и торжественный на фоне звезд.