Наш фургончик въехал во двор и остановился. Собаки, дети и взрослые сейчас же заволновались.
— Вот он, — сказал мне доктор под их шумный галдеж и хлопанье дверьми. — Тощий малыш с рыжими волосами, спускается со ступенек.
Мальчик был действительно странный. У остальных Тэйтов волосы были прямые, светло-каштановые или же золотистые. Его волосы были густые и курчавые, и их рыжий цвет имел еще какой-то оттенок. В лучах солнца можно было даже сказать, что серебряный. У Тэйтов были голубые глаза. Его глаза были цвета меди. И я понял, что имел в виду Джим Боссерт, говоря про цвет его кожи. Тэйты были красивые и загорелые, и он тоже, но это была другая красота, другой оттенок загара.
Он был еще маленький. По сравнению с прочими детьми Тэйтов, мускулистыми и ширококостными, походка у него была легкая, уверенная и грациозная не по-детски; он выглядел как газель среди молодых коз. У него была узкая голова и высокий череп, глаза серьезные и не по летам умные. Только в линии рта было нечто детское, застенчивое и мягкое.
Мы вылезли из машины. Ребятишки — их было не меньше дюжины — остановились, как по команде, и начали изучать свои босые ноги. Женщина отошла от лохани, вытирая руки юбкой. Из дома показались несколько женщин.
Маленький мальчик остался около ступенек. Рука его была теперь в руке миловидной девушки. Судя по описанию Боссерта, это и была его мать. Возрастом чуть больше девятнадцати, красивая, с высокой грудью и широкими бедрами, она была одета в узкие джинсы и мужскую рубашку, в сандалии на босу ногу, и пучок светлых волос свисал ей на спину.