К тому же Клеменс тут же вернул ей прежнее беспокойство, если бы оно даже и исчезло:

- Я кое-что обнаружил там. Одну непонятную вещь... непонятную и довольно неаппетитную. Скажи, тебе не станет дурно?

Он говорил все тем же медленным голосом, выдающим задумчивость.

Рипли отрицательно покачала головой.

- Верю. - Клеменс, видимо, вспомнил сцену в морге. - Значит слушай: тело этого бедняги разрубило на куски, буквально разнесло в клочья. На первый взгляд, по этим фрагментам вообще ни о чем судить нельзя. Но я все-таки сумел рассмотреть нечто... Вот тут и начинается неаппетитное. Приготовься.

Клеменс немного помедлил. Не то он, как и обещал, давал Рипли время приготовиться, не то и сам не мог решиться.

- В общем, один из фрагментов показался мне подозрительным. Я пригляделся к нему. Это был кусок лица: надбровье, глазница, скуловая кость. И вот эта кость блестела, обнаженная. Мне это показалось странным: лопасти не должны так обдирать ткань. Присмотревшись, я увидел, что лицо и не было ободрано, - такое впечатление, что Мэрфи еще при жизни плеснули в глаза кислотой. Причем очень сильной кислотой, способной мгновенно разъесть мягкие ткани до костей. Вот тут я и вспомнил об этом химическом ожоге, который так тебя встревожил.

Врач осторожно провел по по подтеку на стенке меньшего из саркофагов. Он явно рассчитывал, что Рипли сейчас хоть как-то прокомментирует его слова. Но она молчала.

Так и не дождавшись от нее ответа, Клеменс заговорил сам:

- Послушай, можешь мне поверить: в любом случае я на твоей стороне. Я хочу тебе помочь - даже больше хочу именно помочь тебе, чем разобраться во всей этой истории. Но как раз для этого мне нужно знать, что происходит. Во всяком случае, твою версию происходящего.

Да, у Рипли был соблазн открыться ему, но она все-таки не решилась.