— Нет, это не дело.

— Конечно, не дело, — усмехнулся Проненко и подмигнул ему: — Снова опоздал?

— Не твоего ума…

— Видел я, как ты с раннего утра Валерку напряг дорогу подметать и коряги убирать, а сам к площадке пошел. Так даже он, Валерыч, прибрался, мусор на свалку отнес и успел на геликоптер, а ты, Шилов, чего ж? Где мог так задержаться?

— Смотрю я на тебя и думаю, Проненко, откуда ты, подлая скотина, здесь взялся…

Проненко хрюкнул, сунул руки в карманы и сказал:

— А вот такой я!

— Нашел чем гордиться.

— Ну, для чего-то я ведь нужен, Шилов, правда? Веселить вас всех тут собравшихся или для иного, но надобен.

— Дурак ты, Проненко…

— Это ты Валерку дураком зови, — злобно ответил Проненко: — А меня как бы не имеешь никакого права так называть.

— Когда ты все слышать успеваешь? — выдохнул Шилов, щеки которого от стыда порозовели. Неужто Проненко и вчерашнего «сучару» слышал? Стыдно-то как!

— Успеваю… — Проненко повернулся лицом к своему дому с окнами разноцветными. — А ты, чем скучать весь день, по городу как бы прошвырнись, Сонечку как бы разыщи.

— Она не полетела? — спросил Шилов, щеки которого натурально запылали после этих слов.

Проненко не ответил. Он сгорбился и под палящими лучами пошел к своему дому, и вблизи, со спины, Проненко напоминал древнего старика, а издали — серую сучковатую корягу, которую случайно прибило к берегу, и она, как слепой котенок, тычется в него, не умея снова вернуться на середину многоводной реки. Тошно на душе стало Шилову от невеселых мыслей и захотелось крикнуть: Проненко, а пойдем пивка выпьем или там водочки хряпнем, поболтаем, помиримся. Но он не крикнул, а Проненко скрылся в подъезде, над козырьком которого день и ночь горели два старинных, причудливо изогнутых фонаря. Шилов посмотрел на дверь и вспомнил, что вчера она была из стекла, а сегодня, глядите-ка, металлическая, с врезанным вычурным глазком, что будто из янтаря отлит.