— Почему?

— Да потому, что еще заранее я этому человеку все свои акции завещу? Завещаю? Передам, одним словом. И он должен быть как бы в курсе дел компании, и другие его знать должны…

— А на самом деле это вы будете?

— Я ж тебе объясняю…

— Я понимаю, но старик этот, выходит, и правда гений.

— Если всё это не окажется каким-то непонятным фуфлом, он действительно гений. Если и не чистой красоты — помнишь, у Пушкина — как мимолетное виденье, как гений чистой красоты — то гений науки уж точно. Злой ли гений, добрый, это уже другой вопрос. Только вот одно не выходит у меня из головы.

— Что, шеф?

— Как-то он вскользь заметил: пока я жив. Это он о себе. Может, он и сам на ладан дышит? Я это к тому, что времени у нас с тобой мало, и откладывать надолго наше предприятие рискованно. Поехали, Костя, домой. Если честно, устал я от всех этих треволнений ужасно.

— Так от них и здоровый человек давно в нокдауне был бы, а с вашей болезнью и говорить нечего.

Немножко почувствовал себя Петр Григорьевич лучше, даже, можно сказать, некий неожиданный прилив сил испытал. Он набрал номер своего секретаря.

— Анна Николаевна, добрый день, это Петр Григорьевич.

— Слава богу, Петр Григорьевич, я все ждала-ждала, пока вы позвоните. Как вы себя чувствуете?

— Ну, к олимпиаде еще не готов, но, в общем, ничего. Завтра я приеду в офис как всегда, ну, может, чуть позже, а вас я попрошу собрать весь менеджмент часам, скажем, к одиннадцати. В моем кабинете, если он, конечно, еще не занят.

— Как вы можете так шутить, Петр Григорьевич, да мы тут баррикады бы выстроили. А вы — если кабинет не занят.

— Не сомневаюсь, Анна Николаевна. До завтра.