— Сам напечатал, мизинцем. За стилистические обороты не ручаюсь, но подлинность печати гарантирую.

— Благодарю, — Ан-Мари спрятала справку в конверт. — Прощайте.

— Еще встретимся, — обнадежил инспектор.

В отделе продолжала ораторствовать Карина.

— Вы представляете, по делу тетушки Кюнце задержаны десять рыжих, следствие продолжается. Нет, я не понимаю, сколько можно терпеть их гнусные выходки?

— Нельзя столь остро ставить вопрос, — возразил Краузе. — В своей последней речи Апостолы призывали к смирению и покаянию. Если наши братья обделены милостью Всевышнего…

— Братья! — взвизгнула Карина. — Рыжие — братья?! Может быть, вам… именно вам, они и братья, и не только братья! А нам с этой девочкой они — сорняки, которых давно пора выполоть!

В приступе ярости Карина отбросила машинку, выскочила из-за стола и, одарив презрительной гримасой Краузе, выбежала в коридор.

— Ан-Мари, — прошептал Краузе, — коллега Карина сейчас намекнула… Вы поняли: она намекнула. По-видимому, ее супруг имеет доступ к материалам Службы Спокойствия.

Он вынул из архива папку о положении в жилищном строительстве и начал быстро перебирать типовые справки.

— То есть я хочу сказать, — смущенно продолжил он, — что моя бывшая жена, вы знаете, она умерла семь лет назад, имела не совсем подобающий… Нет-нет, не подумайте чего-либо! Я бы назвал ее волосы каштановыми, ну светло-каштановыми, совсем небольшое отклонение. Она была очень добродетельной женщиной, и я ни о чем не жалею, хотя и не смог осуществить некоторые честолюбивые замыслы. Вы осуждаете меня, Ан-Мари?

— Я понимаю вас…

Краузе благодарно улыбнулся, вздохнул и продолжил разбор градостроительных достижений, хотя должен был заниматься совсем другими проблемами.

Карина вернулась только через полчаса. На ее лице таилась многозначительная улыбка.

— Послушай, крошка, а тебя спрашивает мужчина, — удивленно объявила она. — Квадратные плечи, упрямый подбородок, стальные глаза. Если бы не мой любящий муж…