— Тс-с-с! — зашептал спрашивающий. — Подходим…

В конце коридора пол, стены и потолок были окрашены в черный цвет. Перед выпуклой квадратной дверью конвоиры остановились.

— Апостол, — негромко произнес первый. — Мы привели….

— Впустите, — раздался тихий голос, и дверь слегка приоткрылась. Строевики протолкнули Ан-Мари в образовавшуюся щель, и плотная твердь неизвестного металла снова закрылась за ее спиной.

Пристанище Апостола напоминало скорее келью отшельника или кабинет рассеянного ученого. По углам лежали связанные бечевкой книги и трактаты, на полках виднелись очертания колб и сосудов, над столом, заваленным рукописями и пергаментами, тускло горела свеча. Апостол, низкорослый старец с широким скуластым лицом, был одет в свободный белый хитон. Огромная лысина на его голове наползала на левое ухо.

Он, прищурившись, посмотрел на свою гостью и кивнул на тонкий плетеный стул за другим концом стола.

Ан-Мари села, с удивлением разглядывая невзрачную обстановку комнаты и самого хозяина. Мало кому из смертных доводилось видеть живого Апостола.

— Надо пребывать в скромности, — сказал Апостол, уловив ее взгляд. — Обогащение портит суть человеческую…

Он на мгновение задумался и ласково улыбнулся Ан-Мари.

— Человек тянется к знаниям, они обогащают его внутренний мир. Ты стремилась к обогащению, дитя?

— Я хотела узнать истину, — ответила Ан-Мари.

— Истину… А разве может быть одна или несколько истин? Окружающее состоит из тысячи истин. И все они праведны или лживы, доверчивы или корыстны, просты или немыслимо сложны. Какая из них необходима тебе?

Ан-Мари провела рукой по затылку и резким движением сорвала с головы парик.

— Какая же это истина, — вздохнул Апостол. — Моя добрая теория цветовой предопределенности. Я придумал ее лет сорок назад. Не волнуйся, дитя, там нет ничего стоящего. Это все подтасовка.