— Недавно. Четверть часа назад, может быть, двадцать минут.

— С кем ты разговаривал с тех пор, как поднялся?

— Ни с кем.

Он положил записную книжку обратно в карман, а затем посмотрел на меня так пристально и серьезно, что я внутренне съежился. Наконец он отвел глаза и бросил куда-то в пространство: «Ах ты, черт побери!» Мне показалось, что он обращался к самому себе.

— Вы, циркачи, не любите полицейских, не так ли?

Этот вопрос застал меня врасплох.

— Думаю, многие не любят полицию.

— А почему?

— Ну, потому что мы, циркачи, например, считаем, что закон против нас. Полиция запрещает наши лучшие спектакли в большинстве городов, где мы работаем, и…

— Разве мы запрещаем законные и приличные зрелища?

— Ну, это как сказать…

— Подумай сам: во что превратятся ярмарки, если закон будет смотреть на все сквозь пальцы? Ваши игры по маленькой, которые и так граничат с мошенничеством, — ведь это ловушка для простаков! Уж лучше приставить такому болвану револьвер к виску и отнять деньги — это все же честнее! А ваши «живые картины»?

— Кто вбил, вам в голову, что наши девушки — шлюхи? Они не шлюхи.

— Потому что закон не позволяет им… — он осекся. — Послушай, не надо на меня так смотреть! Я не говорю конкретно о тех девушках, которые сейчас здесь работают, по крайней мере, не о всех. Я говорю лишь о том, что, если понадобится, на ярмарке найдутся и такие. А те, кто торгует у вас сейчас всякими пустяками, начнут торговать травкой. Ну ладно, давай больше не будем!

— Если циркачи и торгуют чем-то недозволенным, то это потому, что ваши порядочные хотят это купить. Эти ваши так называемые сограждане.

Он вздохнул:

— Эд, если большинство сограждан желает посещать притоны, то в городе они найдутся. Никто не стал бы искать их на ярмарочных гуляньях.

Он еще раз грустно взглянул на меня и произнес: