Мужчина, которого она окрестила про себя Маршалом Фошем, поравнялся с кафе, уловил мелькание нейлонового чулочка, когда она рассчитанным движением закинула ногу на ногу, обернулся, встретил взгляд зеленых глаз и врезался в тетку с кошелкой, битком набитой зеленью и хлебом. Они топтались, пытаясь разминуться, пока тетка в конце концов не отпихнула его локтем и не ушла, бормоча под нос нечто нелицеприятное.

Клэр залилась чистым, звонким, обезоруживающим смехом.

- У старушек ужасно острые локти, - сообщила она ему. - Они сидят дома дни напролет и точат локти пемзой.

По тому, как он на нее уставился, было нетрудно понять: рыбка на крючке.

- Вы говорите по-английски?

Ему понадобилось несколько секунд, чтобы мысленно перестроиться на другой язык. И тогда он подошел на шаг ближе.

- Да, говорю.

Голос глубокий, но уж слишком размеренный: голос человека, смотрящего при ходьбе себе под ноги, чтобы не вляпаться в собачье дерьмо.

- А я вот, к сожалению, не говорю по-французски, - произнесла она, сопровождая слова глубоким вздохом, от которого голубой шелк на груди чуть-чуть распахнулся. Чтобы привлечь внимание собеседника к этому обстоятельству, она, словно бы извиняясь, поднесла к груди точеную бледную руку. Он жадно проследил это движение сузившимися глазами. На крючке ты, дружок, ох и на крючке.

- Вы американка?

- Да, из Лос-Анджелеса. Вы там не бывали?

- Конечно, бывал. Я частенько бываю в Америке. Работа, знаете ли.

- И что за работа?

Теперь он стоял совсем рядом, перебросив дипломат в левую руку и подтянувшись, чтобы скрыть рыхлую округлость животика.

- Можно мне присесть?