ния. Пусть удирают. Большего ему и не требовалось. Пока опомнятся, пока вернутся, он будет уже далеко. Потому что тоже наделен резвыми ногами и желанием жить...

Скрежет и лязг раздались где-то справа, и это было столь неожиданно, что Георгий тотчас скакнул влево. Споткнувшись о бетонную балку, растянулся на земле. Автомат вылетел из рук, но, по-звериному подтянувшись, он тут же ухватил его оцарапанными руками. А в следующую секунду стена дома напротив качнулась от мощного толчка. Брызнув осколками, вниз упало с полдюжины кирпичей, градом посыпалась сбитая штукатурка. Георгий с ужасом наблюдал, как содрогается штурмуемое изнутри здание. Впрочем особых усилий от невидимого великана не требовалось. С протяжным, бол

ее напоминающим стон скрипом в здании просели перекрытия. Целые облака пыли выпорхнули из окон, и кирпичные обломки водопадом хлынули на тротуар. В проломе показалась ужасная голова-башня. То ли это был второй "жук", то ли первый умудрился обогнать человека, пройдя сквозь дома и таким образом значительно сократив путь. Георгий явственно различил, как шевелятся металлического цвета челюсти. Шипастые лапы работали, счищая с головы обломки. Животное тронулось вперед, разом смяв остатки стены, нимало не озаботясь тем, что на спину ему заваливается изувеченна

я крыша. Немудрено! Под таким панцирем этому слонику и впрямь нечего бояться. Неуязвимое, как самый современный танк, существо продолжало движение. И странным казалось видеть на всесильных его челюстях кирпичную пыль. Все равно как однажды на телеэкране пронаблюдать непричесанного диктора...

Георгий успел подивиться, что даже в такие минуты в голову лезет всякая несуразь. Хотя, возможно, так оно и должно быть. По крайней мере все объяснимо. Именно в такие минуты ни о каком самоконтроле не может идти и речи. Как говаривал некий киногерой, хладнокровие приходит лишь после первой дюжины убитых. Мерзко, но правда. Георгий до Шахматного города никого не убивал -- ни людей, ни пичуг, ни животных. Он и к рыбалке относился с большим сомнением, на охотников же глядел с откровенной неприязнью. И потому за него продолжали действовать рефлексы. А не рефлексы,