С тех пор примерно раз в год туда входит человек в противогазе и хватает первое попавшееся. И это "первое попавшееся" обычно оказывается открытием. Может, легенда. Но уж очень похоже на правду. Если даже в полуподвале паршивой, никому не нужной конторы, каких тыщи в нашем городишке, можно найти _т_а_к_о_й_ архив. И если принять во внимание, что означенная контора - так и хочется сказать "контра"! - решила спалить его, дабы расчистить место для своих паршивых, никому не нужных документов.

Я сделал осторожный шаг вперед и увидел крысу. Тварь сидела на пыльной стопке журналов и глядела на меня как хозяйка на незваного гостя. Который хуже татарина. "С-сука", - сказал я. Крыса нехотя оставила свой пост - бумаги посыпались с оглушительным шорохом - и почему-то задом упятилась за стеллажи. Хлопья взбаламученной пыли плясали в столбе желтого прыгающего света от моего нагрудного фонаря. Я невольно подумал, что, может быть, она решила подкрасться сзади и вспрыгнуть мне на загривок. Или просто ушла за подмогой. Было бы неприятно, если бы таковая подмога здесь нашлась. И было бы странно, если бы подмоги не сыскалось. Я протянул руку и _х_а_п_н_у_л_ верхний журнал из стопки. Это был "Губернский вестник" за 1881 год. Год, когда народовольцы с восьмой примерно попытки достали-таки императора Александра Николаевича. Не все же американцам стрелять своих президентов... Я не удержался и _х_а_п_н_у_л_ еще. Полная безнадега. Я мог бы унести эту подшивку. Я мог бы унести и прошитые тесьмой протоколы с державным гербом, что валялись рядом, сброшенные крысой при отступлении. Но всего мне не унести. Обнаружился бы факт хищения, и вахтер под угрозой пытки, сиречь увольнения от синекуры, мог свободно сдать меня милиции. А его тоже следовало понять: вахтерил вынужденно, во имя личной свободы, нужно было ему развязать себе руки от нашей всеобщей трудовой повинности, иметь из каждых трех дней два свободных, он эти два дня книгу писал, не то роман, не то монографию.