Этот запах - немного муската, чуть-чуть абрикоса, - независимо от того, болела Лета или нет, всегда напоминал Маку их юность. Он взял одеяло, подушку и постелил себе на диване - он спал там последние полгода, пока Лета еще была жива, потом опустил занавесь на большом панорамном окне, выходящем на мост Джорджа Вашингтона [Висячий автомобильный мост через р. Гудзон. Соединяет Нью-Йорк с г. Форт-Ли, штат Нью-Джерси]. Именно из-за этого вида он выбрал тогда, в начале нового тысячелетия, эту квартиру. В то время он еще мечтал и надеялся.

Мак прошел на маленькую кухню, чтобы налить себе чего-нибудь попить: воды, пива - он сам не знал, чего именно. Но вместо этого остановился около книжного шкафа Леты и зажег лампочку - он не хотел, чтобы даже его дочь хозяйничала в этом доме.

Записи на полках засветились в лучах лампы, как бриллианты в витрине ювелирного магазина, - словно дразнили, соблазняли его. Он тысячу раз ходил мимо этого шкафа, подсмеивался над Летой из-за ее тщеславия (и даже говорил ей: "Иногда я думаю, что только благодаря тебе записи "Шестнадцатого июня у Анны" вообще продаются и приносят доход тем, кто ими торгует"); он всегда упрекал ее за то, что она придает столько значения одному-единственному дню своей жизни.

"Ты ведь никогда и не вспоминала об этом дне, пока какой-то делец не решил сделать запись", - говорил он ей, а она лишь кивала в ответ.

"Иногда, - как-то сказала ему Лета, - мы и сами не осознаем, что действительно имеет значение, а потом уже становится слишком поздно".

Он взял в руки роскошное ретроспективное издание: шесть часов записи с последними доработками и дополнениями; это было единственное издание, которое Лета не успела даже открыть. Обе копии остались нераспечатанными. Их доставили за несколько дней до ее смерти.

Мак принес ей тогда пакет с записями, а заодно и лучший плейер, тот самый, что он подарил ей на последнее Рождество, и положил все на край постели.

- Если хочешь, я подключу, - сказал он.