Но нам это неинтересно. Мы пропускаем в нашем рассказе шесть лет и переходим к событию всего лишь недельной давности, когда я впервые удостоился лицезреть ее светлость. Как вы, наверное, догадались, она взяла в свои руки управление "Тертон-Пресс", в силу чего стала влиятельной фигурой в нашей политике. Она не была первой женщиной, проделавшей подобную эволюцию, но случай с ней отличался некоторой пикантностью, ибо она была иностранкой и никто точно не знал, откуда она взялась - из Югославии, Болгарии или из России.

В прошедший вторник меня позвали на обед к друзьям в Лондон. Мы стояли тесным кружком, смакуя дорогие коктейли и обсуждая атомную бомбу и мистера Бевина, когда служанка просунула голову и объявила о прибытии очередных гостей.

- Леди Тертон, - провозгласила она.

Никто не прервал беседу, мы были не так дурно воспитаны. Никто не повернул голову, и только наши глаза описали в орбитах полукруг по направлению к двери.

Она ворвалась, высокая и стройная, в красно-золотом платье с блестками, с улыбкой на устах, с рукой, простертой к хозяйке, и можете мне поверить, она была редкостно хороша.

- Милдред, дорогая!

- Ах, леди Тертон! Как я рада!

Тут мы прервали наш разговор и повернулись к ней, смиренно ожидая, когда нас представят, как если бы речь шла об английской королеве или кинозвезде. Правда, она смотрелась эффектнее. Черные волосы, бледное удлиненное лицо с налетом невинности, знакомым всем по фламандским портретам пятнадцатого века, - точь-в-точь мадонна Мемлинга или Ван-Эйка. На первый взгляд. Когда дошла моя очередь до рукопожатия, я посмотрел внимательнее и понял, что, кроме абриса и оттенка, мадонны там рядом не было - все, что угодно, но не мадонна.

Ноздри были какой-то странной формы, шире, ярче и больше выгнуты, чем обычно. Они придавали всему носу чересчур откровенный, животный вид, нечто неукротимое, что-то от дикой кобылицы.