В общем-то, это насчет чаевых. Все, что касается чаевых, приводит его в отчаяние.

Да? Почему же?

Ну, если я спрашиваю всерьез, то ему не нравится, что, уезжая, гости полагают необходимым оставить ему на чай. Так происходит всегда, и это унизительно и для него, и для гостя. Более того, он понимает, как чувствует себя гость, вынужденный давать на чай больше, чем он может себе позволить.

Он сделал паузу, и два хитрых глаза впились в мое лицо в ожидании реакции. Я пробормотал, что со мной он может об этом не беспокоиться.

Напротив, ответил он, он попросил бы вообще не давать ему чаевых.

- Ладно, - сказал я. - Не будем сейчас это обсуждать. Когда дойдет до дела, посмотрим.

- Нет-нет, пожалуйста, сэр, - вскричал он. - Я очень прошу!

Я согласился.

Он выразил благодарность и, шаркая подошвами по полу, подошел ближе. Затем склонил голову набок, сцепил руки у груди на манер проповедника и виновато передернул плечами. Он не спускал с меня колючих маленьких глаз, а я сидел в одном носке и гадал, что будет дальше.

Единственное, о чем бы он попросил, сказал он тихо, так тихо, что его голос таял, как музыкальный аккорд, доносящийся из-за закрытых дверей концертного зала, единственное, о чем бы он попросил, - это уделить ему тридцать три и одну треть процента от карточного выигрыша за выходные. Если я проиграю, платить ничего не надо.

Его слова прозвучали так тихо, слитно и неожиданно, что я не успел удивиться.

- Скажите, Джелкс, здесь принято помногу играть в карты?

- Да, сэр, помногу.

- А тридцать три с третью процента не многовато?

- Не думаю, сэр.

- Я вам отдам десять процентов.

- Нет, сэр, на это я никак не могу согласиться.

С терпеливо сдвинутыми бровями он изучал у себя ногти на левой руке.