- Это возмутительно!

- Что?

- Что вы завтра хотите уезжать, черт возьми! Это возмутительно!

- Да, но не могу же я вечно оставаться здесь, - засмеялся я. - Во вторник будет два месяца.

- В том-то все и дело! Теперь я уже успел привыкнуть к вам. Если бы вы уехали, пробыв у меня час, то я отнесся бы к этому совершенно равнодушно.

Но я не сдавался. Господи, неужели у него мало бывало гостей, неужели он не расставался то с одним, то с другим? Пока не появятся новые...

Тут он вскочил. Раньше, да, раньше он и пальцем не шевельнул бы для того, чтобы удержать меня. Но теперь, кто бывает у него? Кто-нибудь заглянет раза два в год, а немцы появляются раз в пять лет. С тех пор, как он не может больше видеть легионеров...

Тут я его поймал на слове. Я сказал ему, что согласен остаться еще восемь дней, если он расскажет мне, почему...

Это опять показалось ему возмутительным.

- Что такое? - немецкий писатель торгуется, как купец какой-нибудь?

Я согласился с ним.

- Я выторговываю свое сырье, - сказал я. - Мы покупаем у крестьянина баранью шерсть и прядем из нее нити и ткем пестрые ковры.

Это понравилось ему, он засмеялся:

- Продаю вам этот рассказ за три недели вашего пребывания у меня!

- В Неаполе я выучился торговаться. Три недели за один рассказ - это называется заломить цену. К тому же я покупаю поросенка в мешке и понятия не имею, окажется ли товар пригодным. И получу-то я за этот рассказ самое большее двести марок; пробыл я уже здесь два месяца и должен остаться еще целых три недели - а я не написал еще ни одной строчки. Моя работа во всяком случае должна окупаться, иначе я разорюсь...

Но старик отстаивал свои интересы:

- Двадцать седьмого мое рождение, - сказал он, - в этот день я не хочу оставаться один. Итак, восемнадцать дней - это крайняя цена! А то я не продам своего рассказа.

- Ну, что же делать, - вздохнул я, - по рукам!