Ты подошел к ней, потому что не мог не подойти. Именно тогда она и заявила:

— Фелисита Алонсо — но все называют меня Девкой, так что не стесняйся.

Ты подумал, что — как и все эти мусора, чиновники и доктора — она тебя боится, презирает, но, одновременно, стыдится самой себя. И ты подумал: «Глупая, глупая Девка».

А она прекрасно знала, что крутится в твоей голове, ей даже не нужно было глядеть тебе в глаза.

— Ну что, малыш. Пошли. И осторожней, а то губу откусишь.

— Хуй тебе в жопу, соска лысая.

— Может быть, потом. Пошли уже, пошли.

Было бы до абсурда глупо зарекаться, что никуда не пойдешь, но торчать тут до бесконечности тоже никакой охоты не было — вот и поперся за ней, сунув костлявые кулачки в неглубокие карманы слишком большой по размеру куртки. При этом со злостью ты пинал сухие и мокрые листья. Девка время от времени оглядывалась, только взгляд ее за короткой сигареткой был удивительно пустым: она думала не о тебе. Так что повод для праведного гнева имелся.

Парк оказался громадным. Эта стена, если и вправду ограждает все имение — подумалось тебе — должна тянуться на многие мили. Девка знала дорогу превосходно, шла быстро, не задерживалась. Черех какое-то время над ветками лысеющих деревьев ты увидал очертания крыши далекого дома.

Последнее перекрестье дорожек, последний поворот — и вы вышли на прямую перед подъездом дома. Это было громадное старое дворище, одно из тех, что подавляют своей серой, понурой монументальностью даже многолетних обитателей. В менее солнечные дни можно было получить депрессию уже от одного его вида. А уж во время гроз с громами и молниями доктор Франкенштейн оживляет за этими стенами трупнолицых монстров. Когда дует ветер, выродившиеся лорды совершают здесь кровавые убийства. Каменные горгульи кривят отвратительные морды и таращат глаза, выжидая подходящий момент, чтобы упасть на голову одинокому гуляющему. По этим аллейкам, по этому, на первый взгляд заброшенному саду, одичавшему парку, по кладбищенскому ковру гниющих листьев — просто нельзя прогуливаться в одиночестве. Тишина этого имения, застывшего в вечной осени, и так делает тебя одиноким среди стылых мыслей.