– Да есть еще.

– Повезло тебе, паря!

– Спаси тя Бог за доброту твою, дядько Ефимий! – низко поклонился Лукьян. В ржавой, слишком большой для него кольчуге он чем-то напоминал взъерошенного воробышка.

Раничев поднял глаза – отрока бы тоже нужно порасспросить.

– А пусть сидит. – Улыбнувшись хозяину, Иван вытащил из калиты дирхем, катнул по столу. – На три дня тебе, Ефиме.

Ефим улыбнулся, ловко поймав сребреник, попробовал на зуб, рассмотрел в дрожащем свете свечей на высоком поставце. Ухмыльнулся довольно:

– Ишь ты – чисто ордынский!

– Тохтамыша-царя монетина, – кивнул Раничев. – Вернее, бывшего царя. В осаде-то тут был?

– Тут, – хозяин кивнул. – Едва упасся! На южной стене бился – скажу те, вои у эмира хороши вельми. Как прорвались в ворота – пожар начался, да вражины везде. Ну, мы с робятами их дожидаться не стали – в леса убегли, да и многие так же. Жалко, пожгли все, ну да Бог милостив – хоть сами живы остались.

– Знавал я когда-то Евсея Ольбековича, – грустно поддакнул Иван. – Слышал, погиб. Жаль.

– И не говори… – Ефимий вздохнул, обернулся. – Хозяйка, давай-ка сюда медку…

Взяв в руки принесенный супругой бочонок, разлил по чаркам – себе и гостям. Поднял:

– Упокой Господь его душу.

Выпили молча, закусили капустой с мясом. Лукьян закашлялся – видно, не привык к крепким напиткам. Раничев постучал ему по спине… да едва не поранил руку о разорванные железные кольца.

– Что ж ты кольчужку-то не снял, паря?

Отрок молча опустил глаза. Ефимий ухмыльнулся, поглядел на супругу:

– Дай-ко рубаху старую парню… ту, что выкинуть намедни хотела.

Вздохнув, Лукьян с помощью хозяина стащил с себя кольчугу – латаную-перелатаную, давно не чищенную, расклепавшуюся у самого ворота.

Раничев глянул неодобрительно:

– Что ж ты кольчужицу-то свою не чистишь, изверг?