Они вместе позавтракали, и ей без труда удалось увести его от других пассажиров, внимательно за ними наблюдавших. Тиарфлай оказался на удивление чужд всякого интриганства. Возможно, ему и пришло в голову, что, проводя время в компании с грубоватой и нелюдимой Беллис Хладовин, он дает повод для слухов, но ему это было совершенно безразлично.

Тиарфлай с радостью говорил о своей работе. Мысль о неизученной фауне Нова—Эспериума приводила его в восторг. Он поделился с Беллис своим планом опубликовать монографию по возвращении в Нью—Кробюзон. Он сообщил, что сейчас занят сверкой рисунков, гелиотипов и наблюдений.

Беллис описала ему темный гористый остров, который видела на севере ранним утром предыдущего дня.

— Это был Северный Морин, — сказал Тиарфлай. — А сейчас где—то к северо—востоку от нас должен быть Кансир. Когда стемнеет, мы пришвартуемся к причалу острова Танцующей птицы.

Местонахождение и продвижение корабля было предметом постоянных разговоров между другими пассажирами, и Тиарфлай с любопытством посмотрел на Беллис, изумленный ее невежеством. Ее это мало трогало. Для нее было важно то, откуда она бежала, а не то, где она находилась или куда направлялась.

Остров Танцующей птицы появился на горизонте с заходом солнца. Его вулканические породы отливали кирпично—красным цветом и поднимались невысокими утесами, по форме напоминающими лопаточные кости. Захудалый рыбацкий порт Ке—Бансса приютился на склонах вокруг бухты. Беллис брала смертная тоска при мысли о сходе на берег — еще один отвратительный городишко, ставший заложником морской экономики.

Моряки, не получившие увольнительную, мрачно посматривали на пассажиров, спускающихся по трапу. Других кораблей из Нью—Кробюзона на пристани не было — Беллис некому было передать свое письмо. «И зачем мы зашли в эту дыру?» — спрашивала она себя.

Если не считать давней изнурительной экспедиции на пустошь Глаз Дракона, то дальше, чем сегодня, Беллис от Нью—Кробюзона никогда не удалялась. Она смотрела на маленькую толпу на пристани. Люди выглядели немолодыми и взволнованными. Ветер доносил слова на разных наречиях. В основном это были выкрики на соли, морском жаргоне — искусственном языке, составленном из тысяч диалектов канала Василиска, рагамоля и перрикиша.