– Температура только что поднялась до шестисот тридцати, – сказал Эрик. – Ну, ты уже кончил скулить?

– Пока да.

– Отлично. Пристегнись. Мы отчаливаем.

– Какой денек славный для героев! – я принялся распутывать паутину ремней над своим креслом.

– Мы же выполнили все, зачем сюда явились. Разве не так?

– Я разве спорю? Ну, я пристегнулся.

– Ага.

Я знал, почему ему не хочется уходить. Я и сам краешком сердца чувствовал то же самое. Мы потратили четыре месяца, добираясь до Венеры, чтобы провести неделю, обращаясь вокруг нее и меньше двух дней в верхних слоях атмосферы, а это казалось ужасной растратой времени.

Но он что-то копался.

– В чем дело, Эрик?

– Тебе лучше не знать.

Он не шутил. Голос у него был механический, не по-людски монотонный, значит, он не прилагал добавочного усилия, чтобы вложить интонацию в звучание его голосовых аппаратов. Только жестокое потрясение могло принудить его к этому.

– Я с этим справлюсь, – сказал я.

– Хорошо. Я не чувствую турбореактивных двигателей. Ощущение такое, будто вкатили анестезию позвоночного столба.

Весь холодок в кабине, сколько его там было, вошел в меня.

– Проверь, не сможешь ли ты посылать двигательные импульсы другим путем. Можешь испытать двигатели наугад, не чувствуя их.

– Хорошо. – И, долю секунды спустя: – Не выходит. Ничего не получается. Хотя мысль была неплохая.

Съежившись в кресле, я пытался придумать, что бы сказать. На ум мне пришло только:

– Что ж, приятно было с тобой познакомиться, Эрик. Мне нравилось быть половиной экипажа, да и сейчас нравится.