Марис, сама чуть не плача, смотрела на брата затуманенным взглядом, и у нее не было ответа ни для него, ни для себя.

- Я не знаю, малыш. Так всегда было, и, наверно, так должно быть...

Так они сидели при свете свечи лицом друг к Другу, беспомощные и униженные. Говорили и говорили все об одном и том же. Два человека, пойманные в сети традиций, что были гораздо старше их обоих. Традиций, смысл которых они не могли понять...

Наконец уже под утро, так ничего и не решив, они разошлись. Оставшись одна, Марис с новой силой ощутила чувство потери, негодования, стыда. Она плакала, засыпая, и во сне снова увидела фиолетовое штормовое небо, в которое ей никогда больше не подняться.

Неделя тянулась вечно.

Десятки раз за эти бесконечные дни Марис приходила на прыжковую скалу. Стояла беспомощно на самой вершине, держа руки в карманах, наблюдала за морем. Внизу проплывали рыбачьи лодки, кружили чайки, а как-то раз она заметила далеко-далеко стаю охотящихся серых морских кошек. И хотя внезапное сокращение ее горизонтов только сильнее растравляло боль в душе, она продолжала приходить сюда, страстно желая единения с ветром. Но ветер лишь трепал ее волосы и уносился прочь.

Однажды она заметила, что за ней издали наблюдает Колль, но позже никто из них не обмолвился об этом.

Крылья хранились у Расса, поскольку это всегда были его крылья, и будут до тех пор, пока их не примет Колль. Когда Малому Эмберли требовался летатель, поручения выполнял Корм, живший на другом конце острова, или Шалли, которая летала в морском дозоре еще в те времена, когда Марис только-только осваивала крылья. Так что на острове осталось два летателя, и будет два, пока Колль не получит полагающиеся ему по рождению крылья.

Отношение Расса к Марис тоже переменилось. Порой он сердился на нее, когда заставал в глубоких раздумьях, порой садился рядом, обнимал здоровой рукой и горевал вместе с ней.