— Слушай, мальчик! — рассердился певец, и продолжал, чуть ли не крича, даже с пеной у рта, — ни на какие жертвы я не шел, и ни какого вокала мне не нужно! Меня изуродовали насильно, понятно тебе! — и он схватил Генриха за грудки, поднял со стула и потряс им в воздухе.

— Да я что, я ничего такого же не сказал, — промямлил Генрих. Все было очень натурально, я один лишь знал, что мой друг сейчас лишь старательно изображает испуг. В этот момент я понял, что вся эта провокация была задумана Генрихом изначально, с того момента, как к нам подсел Каро.

— Тем, кто это тогда сделал, пришлось потом худо, — продолжал кипятиться Каро, — и тем, кто смеет насмехаться, придется не лучше. Будь ты постарше, я бы вызвал тебя на дуэль...

— Ой, прости дяденька, я больше не буду, — сказал Генрих жалобно. Каро так и не понял, всерьез извиняется юноша или шутит, но решил не продолжать конфликта.

— Если тебе, парень, хочется такой славы, — сказал он Генриху уже почти спокойно, но все еще зло, — то пойди к цирюльнику, заплати, и твой голос быстро станет таким же нежным и красивым. А я бы отдал все, чтобы вернуть все назад, стать здоровым мужчиной!

— Так, прямо, все бы и отдал?

— Да, — он взглянул на Генриха с сожалением, — но это, увы, невозможно...

— Если ты серьезно насчет того, что все бы отдал, — Генрих посмотрел на Каро вполне серьезно, — то еще неизвестно, может и можно что-то сделать.

— Как?

— Заходи завтра ко мне, все и обсудим, — сказал Генрих, — если, конечно, хочешь...

— Хочу!

— Что ты такое задумал с тем без-яйцевым пареньком? — спросил я своего друга сразу же, как мы остались наедине.

— Да пришла в голову одна мысль, — усмехнулся Генрих.

— Поделишься?

— А ты мне поможешь?

— Что же я должен сделать? — спросил я насмешливо, — яйца пришивать я еще не научился!

— Вот это как раз и не твоя забота.

— А что же будет моей заботой?