— К роботу, конечно. Неужели я похожа на робота? Или это место, — державшей маленькую черную книгу рукой она обвела громадное пространство собора, — напоминает классную комнату?

— Не могли бы вы отвести нас к роботу? Видите ли, мы заблудились.

— Отвяжитесь! — воскликнула женщина.

С первого взгляда было ясно, что с Роксаной Пруст происходит что-то страшное. Под меланхолией, которой она окутывала себя, таилась бушующая агрессивная сила. Почти постоянно ее обуревали эмоции. Казалось, ей совершенно безразлично, какого они свойства, лишь бы их было как можно больше и кипели бы они как можно дольше. Еще до того, как мы отвлекли ее от чтения, она плакала над книгой, и даже когда стала отчитывать нас, в уголках ее темных глаз подрагивали слезинки. Кожа возле глаз сложилась в целую дельту морщинок, словно в напряженном стремлении в любой момент выдавить слезу. В профиль ее нос выглядел крупноватым, но хорошо очерченным. Небольшой, немного недоразвитый подбородок подрагивал в моменты напряжения — то есть почти всегда. Она носила множество украшений, особенно колец, видимо полагая, что обилие декораций компенсирует скромные масштабы ее личности. При всем этом она ухитрялась внушить ощущение своеобразной красоты, редкой и очень хрупкой.

Плуто не выдержал напряжения и заплакал… но я заподозрил, что не без некоторой доли детского притворства.

— Н-но м-мы заблудились! Мы — сироты. Мы совсем одни!

Дельтавидная сеть морщинок Роксаны сузилась от усиленной работы мысли:

— Как, вы сказали, вас зовут?

— Мое имя Плуто, а он — Белый Клык. Это мой младший брат.

— Назови свою фамилию, детка!

— Уайт.

— Вы — дети Теннисона Уайта? Самого Теннисона Уайта?

Плуто кивнул. Роксана издала звук, напоминавший крик, с которым хищная птица устремляется на полевую мышь.