— Совсем недавно я говорил о том, что наше трехмерное пространство изотропно, то есть оно позволяет свободно двигаться в любом направлении, — напомнил Цыпф. — Здесь же этот закон, вероятно, неприменим. Среди многих измерений этого мира есть и такие, которые в принципе нам недоступны.

— Что же тогда прикажешь делать? — Зяблик повернул назад. — С тросточками ходить, как слепые?

— Возможно, со временем мы научимся отличать доступные измерения от недоступных. То, что Вера Ивановна назвала дырками в сыре, наверное, и есть те самые открытые для трехмерных существ пространства.

— Все это хорошо, но только что мы есть и пить будем? — Зяблик выглядел как никогда мрачно.

— Искать надо, — пожал плечами Цыпф. — На ощупь, на вкус. Помните, как мы в Эдеме искали?

— Я, между прочим, ту стенку невидимую даже лизнуть не побрезговал, — сообщил Зяблик.

— Ну и как?

— А никак. Холодная, твердая и без вкуса.

— Рисковали вы, братец мой, своим языком, — усмехнулся Смыков. — Очень рисковали.

— А мне он без особой надобности. Это ты только у нас мастер языком работать.

— Язык человека создал, — сказал Смыков наставительно. — Не только труд, но и язык. Так у основоположников сказано.

— Засунь ты своих основоположников знаешь куда? — разозлился вдруг Зяблик.

— Человеку от языка больше вреда бывает, чем пользы. Не хочу приводить примеры исторического, так сказать, масштаба, но за свою жизнь скажу. В городе Борисове гоняли нас, зеков, на лесозавод, шпалы пилить. Каждая бригада норму имела. И если ее не потянешь, начальство могло пайку урезать. Вот взялись мы с напарником за очередную заготовку. Обработали ее как следует, а смена, заметьте, к концу подходит. Вдруг я усекаю, что с одного торца у шпалы как бы гнильца имеется. Ткнул гвоздем. Вроде неглубоко, по палец. Хрен с ним, думаю. Отшарашил я на циркулярке восемь сантиметров, да и сказал при этом: «Для советской власти сойдет.