Храм был за поворотом улицы – красивое каменное здание с пирамидальной крышей, покрытой красной черепицей. Орселлин вбежала в открытую калитку, остановилась перед входом, чтобы отряхнуть тунику, на которую налипли сухие травинки и колючки. У входа в храм рядами стояла обувь прихожан – чувяки и деревянные сабо мужчин, кожаные и веревочные сандалии женщин и детей. Орселлин разулась, сполоснула ноги водой из специальной кадки у входа. Теперь можно войти.

Несколько мгновений она привыкала к полутьме внутри храма. А когда увидела ЭТО, будто неведомая сила вытолкнула ее в двери обратно на улицу. В следующее мгновение ее скрутил приступ рвоты.

Орселин долго приходила в себя. Но потом все же сумела войти обратно в храм. Как во сне она обходила лежавшие на полу окровавленные, обезображенные, облепленные мухами тела, сама не понимая, что делает. Наверное, ей просто хотелось убедиться, что все они мертвы, и что им уже никто и ничто не поможет – она тем более.

От тяжелого духа крови и испражнений, смешанного с запахом курений, продолжавших тлеть в курильницах, желудок снова начал болезненно дергаться, но Орселлин почти пришла в себя. Только в ушах звенело – или это мухи жужжат над мертвыми? Она увидела здесь всех, кого знала – в храме лежали все жители деревни Крам-Динар. Мужчины, женщины, старики, подростки, маленькие дети. Кто-то убил их всех. Кто? Многие тела выглядели так, будто их рвали зубами и когтями.

Вначале она нашла труп белокурой Эвиэль и ее отца Йорама: они лежали рядышком, и их лица были спокойны. Переступая через ручьи застывшей крови на полу, Орселлин медленно брела по храму и узнавала своих друзей – Альгифу, Таит, хохотушку Нейле, белобрысого Лива, любимца всех деревенских девчонок Ринка, остальных ребят из их компании.