Андрюша завершил обучение в элитном московском колледже, в котором он учился опять же вопреки воле отца. Но не потому, что тот, подобно родителю Сережи Нищина, настаивал на открытии трудовой биографии сына, вовсе нет! — просто отец Андрея некоторое время хотел отдать того в элитное частное учебное заведение в Англии. После неспешной беседы на семейном совете было вынесено решение: дедушка, народный артист СССР, «поступит» Андрея во ВГИК, благо у мальчика всегда пробивалась творческая жилка.

Так и поступили. Состоялся семейный совет и у Нищиных с дедушкой Воронцовым. Глава семьи, то есть унитазных дел мастер Гришка, к счастью для сына, не вымолвил на этом совете ни одного слова, благо был вусмерть пьян и сподобился только на клокочущее бормотание, которое издает престарелый унитазный бачок, смонтированный еще в честь взятия Берлина. Говорила преимущественно мать, предлагавшая отдать сына по торговой части; выражалось это следующим замечательным образом:

— Ну чаво ж ему, лихоманка тя забери… вона, у Машки Полудрищенки, ейный Ванька как пошел в фирму, так и, статься, таперь крутой. Ванька-то, от, может, на нашей Аньке жениццы. Ты, папаша, с ним не манежься, — повернулась она к дедушке Воронцову, который пятьдесят лет назад имел несчастье произвести на свет такую дочь, — поглянь-ко, здоровый лоб какой вымахал! Пусть идет работаит-от!

— Я в университет хочу, — угрюмо сказал Сережа, — я готовился.

Папаша Гришка булькнул и завалился на спину на подлокотник дивана, пуская пузыри. Дарья Петровна глянула на своего благоверного, в сердцах плюнула на ковер и скверно выругалась; а дедушка Воронцов сказал, обращаясь определенно к дочери: