Тут выяснилось, что я не единственный гость. У Катюши уже сидел какой-то шофер-междугородник - очень молодой и очень мрачный, агрессивно-мрачный, в кожаной куртке и со шрамом на лбу.

Он беспрерывно курил и рассказывал всякие страшные истории, которые частично вполне могли оказаться правдой. Я поначалу подумала было, что это Катюшин шофер, и что она, наконец, поступилась принципами ради житейской мудрости, но оказалось, что шофер вовсе не ее, а актрисы детского театра Ветлицкой, а Катюше она его подселила потому, что муж у Ветлицкой, хоть и либеральных взглядов, но все же не настолько.

В результате худа от этого никому не было, поскольку Катюша поставила на стол кофейные чашки, и темная жидкость в них пахла так, что мне сделалось дурно от острого приступа ностальгии. Они даже велели мне убрать мое печенье - этот малый так удачно вошел в образ крутого парня, что вываливал все на стол широким жестом, как в старых фильмах про старую войну, и с непривычки от тепла и обилия еды меня начало клонить в сон.

Возвращение домой к этому времени потеряло всякий смысл - там было темно и пусто, не топили уже второй месяц, а Катюша, по-моему, этого драйвера слегка побаивалась, поэтому я довольно легко поддалась на уговоры и осталась у нее ночевать.

Я-то готова была тут же и уснуть, прямо в кресле, но этот малый звали его то ли Рустам, то ли Рустен - полагал, что имеет полное право за свои продукты хотя бы выговориться в удовольствие, и потому полночи развлекал меня разными байками. С одной стороны, я ему не очень-то верила было видно, что он любит приврать, потому что не хочет выпадать из какого-то придуманного образа, а с другой стороны - никаких новостей никто из нас вообще давно не слышал: никто не знал, что в действительности делается за пределами города.

Конечно, ходили какие-то сплетни, слухи - они всегда ходят, а прежде, пока правительство еще пыталось овладеть ситуацией, выходили, пусть жалкие и скудные, информационные листки и радиопередачи. Но потом оно как-то тихо самоустранилось, каждое городское ведомство действовало само по себе, повинуясь принципам вялой инерции, и даже пропагандой никакой никто не занимался.