- Сдаюсь, сдаюсь! - он явно подсмеивается над внуком.

В доме первый кассетник. Отец ставит знаменитый французский концерт Высоцкого. Для меня это открытие.

- Что? Хрипатого передают? - удивляется дед, заглядывая в комнату.

- Кто ж его передаст?

- И то верно.

Десятки раз переписанная шипящая пленка.

- Папа! Иди. Там по "Маяку" твои "Пароходы не так, как поезда"

крутят! - мама знает пристрастия своего отца.

- Иду, - прихрамывая, он, не спеша, направляется в кухню. На ходу тушит сигарету. Это неизменные "Столичные". С бабушкой шутки плохи. Железная женщина.

Дед часто бывал под хмельком. Я помню, ненавязчиво поддерживал его в метро, чтобы он случайно не соскользнул на рельсы...

Звонок. Еще и еще.

Смахнул рукой неожиданно выступившие слезы. Слезы по безвозвратно ушедшему времени.

- Господи! Иду, иду. Не трезвоньте!

Код и домофон, конечно, не такая серьезная преграда, но вот, железная дверь в общий коридор? Не может такого быть, чтобы все разом кто-то открыл.

- Может, Рогволд! Может. Вы не пугайтесь. Я один. Меня зовут Инегельд.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

- Согласен, что способ знакомства, выбранный мной, излишне эффектен. Но речь идет о жизни и смерти. Вашей жизни и смерти.

Поэтому, не держите меня под дверью. Я не рэкетир, я не причиню вам большего вреда, чем вы это сделаете сами. Не дурите, Рогволд! - звучало не то, чтобы убедительно, но как-то загадочно.

- Кто вам дал мой адрес?

- Cтанислав.

- Хорошо, - я щелкнул замком.

На пороге стоял высокий мужчина лет сорока или сорока пяти. У него были чистые голубые глаза, русые, немного с рыжиной, волосы спадали на шею. Хищные черты лица дополнял едва видимый шрам, который бы я не заметил, не будь Инегельд гладко выбрит. Гость опирался на прямую увесистую палку, какую можно срезать в любом орешнике. Это выглядело до того нелепо, что невольно вызвало у меня улыбку.