Его положение на Совете Найсуса доставляло ему неудобство; каждая раса, представленная в научной колонии, выбирала из своих рядов члена, который должен был заседать в Совете. А так как его коллеги возвратились в Империю семью годами ранее, Корсал оказался единственным клингоном на Найсусе.

В зале еще никого не было. В одиночестве Корсал выплеснул свое расстройство, ударив кулаком по окну: не стекло, а прозрачный алюминий – другое изобретение землян. Мало того, что он не смог сломать его; он почувствовал отдачу твердого металла в знак тщетности своей попытки.

Не один Корсал приходил в очаяние. Совет принял его предложение о перерыве только после четырех часов обсуждений. Наконец в зал начали возвращаться другие представители Совета. Самый большой контингент представляли люди, те, кто последние три столетия осваивали галактику, создавая колонии столь непохожие в управлении и в культуре, что они были не способны договориться о большинстве проблем лучше, чем вулканцы и клингоны.

Вулканцы были второй по величине группой, потому что их родная планета и каждая из их колоний имела своего собственного представителя. Хотя все колонии были частю одного центрального вулканского правительства, их представители в совете не были представлены в справедливой пропорции, и из-за этого население Найсуса было обеспокоено. Наука была сердцем вулканской культуры, поэтому научная колония состояла на сорок процентов из вулканцев, на тридцать два процента из людей, и только на двадцать восемь процентов из телларитов, геманитов, андориан, ригелиан, лемнориан, орионцев, тракескиан, джованиан и… одного клингона.

Корсал вернулся на свое место за столом и сел в кресло, которое напоминало довольно неудобный куб, до тех пор пока человек не садился в него. Тогда оно сканировало размеры, форму, температуру тела, и напряженность мускулов, и делало слепок непосредственно с контуров тела, предотвращая усталость мышц, но не позволяя расслабление, переходящее в сон, потому что оно предназначалось для рабочего места.