В дальнейшем этими деталями будут чинить технику действующую. Все равно техника на консервации никогда не простоит так и столько, сколько разобранная и лежащая на полочках. Потекут сальники, потрескаются резинки. А планово менять их каждые полгода, как в кадрированных частях, возможности нет - где их брать то? Также разбирают часть грузовиков, других машин. Консервируют даже оружие, которому на складе точно ничто не грозит, перестраховываются. Патроны к выдаче разрешены только в деревянных ящиках, за вскрытие герметичного цинка чуть не расстрел на месте.

Интересно, если они так над цинками дрожат, не получится ли у нас махнуть наши цинки на их ящики с некоей надбавкой? Типа комиссионных?

Подумал я об этом и сам себе удивился. Откуда такая практичность прорезалась? Мой бывший старшина, прапорщик Перехватов, мной бы мог гордиться.

Мимо стола прошла Маша с обоими детьми. Наконец то смогла пойти с ними погулять, сказала она нам. Действительно, дети до этого все больше с Алиной Александровной сидели и со двора не выходили. А здесь именно что погулять можно. Сашка тащил с собой духовушку, с которой теперь вообще не расставался. А еще с Машей шла Настя - вывезенная из Солнечногорска мама, с коляской, в которой сидела щекастая двухлетняя девочка, внимание которой отчаянно пыталась привлечь Лика.

Все это общее спокойствие и расслабленность на территории военной базы напоминало мне затишье перед бурей. Все помнили о том, что через несколько дней придется ехать в неизвестность. Информация о положении в стране почти не поступала, телевидение в Москве уже не работало, работала какая-то другая станция, сигнал которой был слаб и ничего умного там не говорили. Что нас ждет по дороге - никто не знает. Алина Александровна едет в Горький-16 для того, чтобы увидеть мужа, который на самом деле давно мертв. Там ее ждет безопасность, но я в это не очень верю. Скорее, даже здесь безопасней. Девочки, Ксения и Аня, едут туда с ней, и только я еду туда по делу - передать "хранилище". А все остальные - только потому, что туда еду я.