Мертвецки бледная фигура все еще стояла перед Рэдклиффом. Как шары в кегельбане, он швырял в нее все, что попадало ему под руку: бутылки, стаканы... Ножи из-за своих тяжеловесных рукояток в ход не шли. Пролетела тарелка и, как не достигший цели не очень удачный сарказм, упала где-то с боку.

Рэдклифф услышал шипение газа, и его охватил ужас. Насколько он знал, тот, стоящий напротив него, мог вообще не дышать, мог раствориться в воздухе, мог быть вызван анестетиком. Прежде чем газ подействовал и на него, он собрался с силами, зацепился руками за край стола, сделал последний рывок и приподнял его. Ему удалось накренить стол вперед, перевернуть и уронить его поверх бесчувственной, охваченной ненавистью неподвижной фигуры, озарив триумфом свой провал в бессознательное. А вслед за ним с треском рухнули его прошлое и надежды на будущее.

Глава вторая

История последних лет двадцатого столетия, пробормотал Уолдрон, будет историей о том, что ничего не произошло.

Напротив него за столом натянуто сидел Кэнфилд, который был, безусловно, оскорблен:

Что?

Да так, ничего, ответил Уолдрон, продолжай.

Конечно, добавил он, едва шевеля губами: если никто не подумает ее переписать заново.

Кэнфилд все еще продолжал пристально вглядывался, его мрачное лицо источало враждебность. Уолдрон, утомленный его видом, резко потребовал:

Да, черт возьми, продолжай, наконец! Ты пришел с отчетом, так выкладывай.