Он, казалось, был сразу и всюду, этот старец воин.

Вот только что Всеволод едва увернулся от прогудевшего перед самой личиной-забралом меча, а Олекса – уже сбоку, справа, наносит новый удар.

Всеволод успел – отбил, отклонил, пошатнувшись от обрушившейся сверху упругой звонкой мощи.

А старец – сзади. Опять бьет – сильно без пощады. Спину спас лишь вовремя подставленный через плечо клинок. Сокрушительный удар воеводы соскользнул по затупленной полоске стали, ушел в сторону.

Всеволод развернулся всем корпусом. И – вновь пришлось защищаться.

Темп боя Олекса задавал бешеный. С четверкой дружинников, в самом деле, биться было куда как проще. Воевода же рубил часто и сильно. Сверху, сбоку, наискось. Прямым. Косым. И тут же поддевал снизу. И колол резкими нежданными тычками, способными коня свалить со всех четырех копыт, не то что человека. В голову, в корпус, в руки, в ноги... О том, чтобы атаковать самому, не могло идти и речи. Уцелеть бы сейчас, отбиться, выстоять. А потом... быть может... Если воевода и пропустит удар, то лишь единожды.

Пока не пропускал.

Один меч Олексы плясал и кружил шибче, чем два – Всеволода. И клинки обоерукого едва-едва поспевали за ним. И обоерукий, пожалуй, впервые в жизни жалел, что бьется без щита. Удары сыпались – только успевай отводить да отскакивать. И какие удары! От таких все же лучше отскакивать. Не подставляться лучше под такие. И на свои мечи не принимать, если на ногах устоять хочешь.

Всеволод скакал. Зайцем скакал. Да только в доспехах ведь долго не попрыгаешь. Глаза заливал пот. Воздуха под шлемом не хватало. Дыхание сделалось шумным, хриплым, жадным.

Верно говорил Олекса: не победишь супротивника сразу – падешь сам. Не от смертельного удара, так от усталости. Сначала – от усталости, а уж потом...