Очнулся – как из стылой проруби вынырнул! Жадно глотнул воздуха. Задышал часто-часто. Пот ручьем лил со лба, стекал по вискам. В теле подрагивала каждая мышца, каждый нерв.

Сколько спал-то? Изменилось что? Всеволод глянул вокруг. Нет, все по-прежнему. Запах сухих трав, полутемная горница, муть пузыря в окне и копоть на потолке. Полати. Шкуры. Лавка. Перевязанный старец воевода. Сидит где сидел, только улыбается и смотрит непривычно приветливо. Да, вокруг ничего не менялось. Что-то поменялось в нем самом. Что? Да голова не болит – вот что! Совсем! Ничуть не болит! Всеволод поднял руку. Тронул. Ничего, ну, то есть ничегошеньки, даже шишки мало-мальской нет там, куда угодил меч воеводы. Чудеса! И ваты-дурноты тоже больше нет. И вялости. И сонливости. Бодрость только. Сила, здоровье бычье, желание горы воротить да деревья выкорчевывать. А нет – так хоть что-то делать. Немедленно. И много.

Ажно распирает всего!

Ай да воевода, ай да старец Олекса. Таково, значит, твое заговорное слово! Крепок, ничего не скажешь, крепок тайный заговор у сторожного воеводы. Столь же крепок, как и рука, в коей меч тяжеленный летает, аки птаха легкокрылая.

Всеволод откинул шкуру. Сел. Увидел свою одежду в углу. Хотел встать...

– Не спеши, – приказал старец. – Поговорим. Теперь – без мечей.

Поговорим? Всеволод вспомнил. Странные слова Олексы, кои слышал, засыпая. Или то почудилось, что слышал. Спросил:

– Мне нужно куда-то ехать?

– Нужно, – ответил воевода.

– Когда?

– Сегодня.