В общем, комиссар много чего позволял себе, но дальше ссылать его было некуда, а отрешить Сато от должности не позволяла квалификация – как ни крути, специалистом он был первоклассным. Так и жил на «Скайленде», распространяя вокруг себя тлетворно-сладкий яд извращенной и чуждой культуры туанской империи.

На собрании Сато расположился в отдалении от остальных и сидел, перебирая белыми холеными руками самоцветы на невидимой мононити. Синие крылья его ресниц, нарисованные брови на лице-маске плавно изгибались.

– Я бы рекомендовал, – продолжил Сато, искусно выдержав паузу, вызванную его неприятной фразой, – вернуться к документу, известному присутствующим как «завещание Мерфанда».

Документ стал более-менее известен комиссии с понедельника. И вытащил его на свет все тот же пронырливый Сато. Но за минувшие 48 часов обстановка так усложнилась, что больше приходилось думать о собственном завещании, о запрете на вылет со станции, о родных и близких, страдающих где-то в межзвездной дали, но никак не о последней воле какого-то проезжего пассажира, выраженной в лихорадочный период болезни. Старший медик уже высказался в том смысле, что умерший Кэн Мерфанд при жизни состоял в эзотерической секте и даже возглавлял общину, что никак не свидетельствует о твердом душевном здоровье, а при явлениях нейротоксикоза такой неуравновешенный человек способен написать любую чушь.

Сато, напротив, полагал, что для умирающего – а Мерфанд был одним из семнадцати, скончавшихся в воскресенье, – Учитель Кэн продемонстрировал редкое хладнокровие и ясность мысли.

– Я позволю себе выборочно процитировать. Итак: «Мой багаж опасен для всех. То, что он вывезен с Арконды на законном основании, не должно вводить вас в заблуждение.