Дом — во-о-он там. Десять минут ходьбы быстрым шагом. Ну, пятнадцать, сейчас, с поправкой на мутность в голове. Николаев чуть не попал под машину — зазевался у светофора, но мощный клаксон привёл его в чувство окончательно. Так и побрёл к себе.

…Уже на углу, у магазина, супермаркета, где старушки бойко торговали летними «колониальными товарами» — овощами, приправами, фруктами да цветами — он услышал музыку. Играли на аккордеоне, душевно и трогательно. «На сопках Маньчжурии», узнал Николаев. отец очень любил эту музыку, да и сам Николаев тоже. Он обошёл угол здания и увидел — колоритный старик-фронтовик — весь морщинистый, что твоя печёная картошка, в военной форме, очень бодрый и крепкий — сидел среди бабушек, положив видавшую виды кепку на колени, и играл, добродушно улыбаясь всем. Удивительно, но в кепке не было ни монеты — а ведь играет мастерски! Рядом со стариком, прислонившись к стене магазина, отдыхала его трость.

— Нет, сынок, — неожиданно возразил старик, не прерывая музыки, когда Николаев наклонился, чтобы положить в кепку купюру. — Для души играю. Не нужно. Лучше сигаретой угости, — подмигнул он и Николаев, отчасти растерявшись, угостил. И огоньку поднёс. Старик так и играл, пальцы бодро бегали по клавишам и кнопкам, музыка лилась и лилась — к явному удовольствию всех, кто вокруг. Старик кивком поблагодарил, пыхнул дымком и исполнил завершающие такты.

— Что ещё сыграть, дамы? — осведомился он у бабушек вокруг.

— Давай «Шинель», Петрович, — попросила та, что слева, и старик согласился.

Николаев ещё постоял, послушал — сам старик молчал, с сигаретой в зубах, а вот старушки подпевали. В конце концов Николаев опомнился, кивнул старику на прощание и направился дальше. «Бери шинель… пошли домой», услышал он, поворачивая за угол, и там слова уже были едва слышны, только музыка.