Прапор, он же Прапорщик, или попросту Виктор Николаевич, самый старый из обитателей сарая, видимо жаждал общения. Внимательно наблюдая за тем, как Андрей пытается привести шевелюру в порядок, он поинтересовался:

  - Чего это у тебя лицо стало такое задумчивое? Андрюш, какая-то у тебя нездоровая печаль. Сны плохие опять достают?

  - Да не, Николаевич - нормально все. Задумался я просто. Разной ерундой голову забиваю. Лишь бы о "пожрать" не думать.

  - Это да, а то все разговоры вечно крутятся вокруг этой злободневной темы... А о чем же ты сейчас думал? Уж сильно серьезное лицо у тебя было, будто у профессора.

  - Да ни о чем... так... Вот смотри: у нас тут одиннадцать человек осталось.

  - Девятнадцать - еще восемь баб в своем сарае.

  - Их не считаю - я про наших только. Вот есть среди нас хоть один, кто в тюрьме или зоне сидел?

  - Хач сидел, и сидел серьезно - он вечно законника из себя строил, хотя по жизни шестерка явная; Нос тоже срок отмотал, правда по мелочи, вроде бы, да и пальцы вообще не гнул.

  - Носа при запуске убило, при самом первом, месяца через два, как мы сюда попали. Шар тогда накрыл дно карьера, в котором он прятался. Хач тоже еще первой зимой простудился и сгорел от жара. Я про тех, кто сейчас остался.

  - Не, вроде нет таких. Может, правда, Киркоров наш сидел - он-то о себе мало рассказывает.

  В сарае дружно захохотали все обитатели, даже Киркоров изобразил нечто, похожее на радостную улыбку. В день, когда они сюда попали, при неудачной посадке самолета бедняге не повезло. Он выжил, несмотря на изуродованную шею, но голоса лишился. Вероятно, повредило голосовые связки - раны у него тогда были серьезные, непонятно, как вообще копыта не отбросил. В общем дар речи у него был потерян полностью - никто с того дня от него не слышал ни единого слова. Надо сказать, это не мешало ему занимать в коллективе уважаемое положение - несмотря на пережитые ранения он, пожалуй, был самым выносливым и сильным из уцелевших.