На завтрак была манная каша, слишком сладкая. А кровь на пальце была слишком соленая и все капала, капала...

Да, у меня была воспитательница. Воспитатели. Заботливые и опытные. Они следили, чтобы я всегда хорошо ел и во время дневного сна держал руки под одеялом, не то простыну. Они научили меня читать, писать, считать и чему-то еще. Я пока не могу вспомнить, но должно же быть что-то еще...

А по выходным у меня был любящий отец, возможно, даже мать.

Конечно! У меня была мать, очень красивая и добрая. И молодая. Когда она приходила, я видел, как черной завистью вспыхивают глаза моих соседей по детству. И мне было приятно. Она берет меня на руки, прижимает к себе, так что мой нос упирается ей в щеку, и говорит: не бойся, ну что ты боишься, разве мама может тебя уронить, мама любит тебя, она никогда тебя не уронит...

У нее короткие черные волосы. Нет, длинные светлые волосы, прямые и мягкие. Так настоящее, потому что у меня такие же. Ее локон щекочет мне ухо, когда она шепчет:

- Милый, ну какой же ты милый, сто тридцать одна тысяча четыреста четырнадцатый...

16:00

Так бывает всегда. Лезешь вон из кожи, чтобы прийти в себя, закрываешь глаза ладонями, пытаясь спрятаться от реальности, но реальность находит тебя, звонит по телефону, стучится прикладами в дверь. Приходится открывать.

- Простите, что?

- Сто тридцать одна тысяча четыреста четырнадцатый - это вы?

Они все же нанесли удар первыми. Точнее, пока только попытались нанести, но на их стороне - явное численное преимущество, а на моей... Я еще никогда не пробовал выступать перед большой аудиторией. Жаль.

Четверо снурков. Четверо внушительных размеров громил, к тому же неплохо вооруженных. Вполне достаточно, чтобы арестовать одного человека. Обычного человека.

Тот, кто обратился ко мне с вопросом, - явно старший в этой команде, судя по двойному шеврону на рукаве. Кроме того, он единственный, у кого нет автомата. Только пистолет в небрежно расстегнутой кобуре.