Шеф вдруг издал смешок - если это ржавое поскрипывание можно было назвать смехом.

- Если вы имеете в виду счет за керосин, то вы сами хотели, чтобы я прилетел как можно скорее, - Власов чувствовал, как нарастает его раздражение. - На винтовой тяге я был бы сейчас еще...

- Простите старика, Фридрих, - отсмеялся Мюллер. - Просто я только что с совещания. Эти ослы собираются в очередной раз урезать нам финансирование. Скоро они придут соскребать с потолка позолоту, - он показал взглядом на ангелочков.

- Если бы, - вздохнул Власов. - Каждый раз, когда я смотрю на это...

- Как в итальянской церкви? Да, очень похоже. У меня дурной вкус, я это знаю. Но я терпеть не могу то самодовольное уродство, которое у нас называют "дойчским стилем"... Ничего, Фридрих, рано или поздно это безобразие ликвидируют. И вместо него здесь будут три кабинета, обшитых дубовыми панелями. Когда они найдут деньги на реконструкцию здания. Надеюсь, я до этого не доживу.

- Все так серьёзно? - вежливо поинтересовался Власов.

- Серьёзней некуда, - подтвердил Мюллер. - Они и в самом деле решили, что нам пора ужиматься.

Слово "они" шеф сопроводил характерным движением головы в сторону письменного стола, над которым висел чёрный портрет. Вообще-то руководителю его ранга полагалось бы иметь над столом все три, но Мюллер понимал всю деликатность своего положения: выставленные напоказ изображения предшественников нынешнего Райхспрезидента могли бы, чего доброго, восприниматься как выражение каких-то политических симпатий. Что, по мнению Мюллера, было бы совершенно некстати.

- Похоже, - продолжал скрипеть шеф, - мы слишком хорошо работаем. Или полвека гегемонии в Европе чересчур размягчающе действуют на некоторые мозги. Или что у них там наложено вместо мозгов.